Чернобыль. Воспоминания очевидцев

21 год назад произо�?ла стра�?ная авария на Чернобыльской АЭС. Мы не будем описывать уже известное из официальных источников, а посмотрим на это иначе, со стороны обычных человеческих судеб, глазами обычных людей.

Монолог жены погиб�?его на ту�?ении АЭС пожарника.
Очень тяжелое чтиво. Нервным не читать.

“Я не знаю, о чем рассказывать… О смерти или о любви? �?ли это одно и
то же… О чем?
… Мы недавно поженились. Еще ходили по улице и держались за руки, даже если в магазин �?ли… Я говорила ему: “Я тебя люблю”. Но я еще не знала, как я его любила… Не представляла… Жили мы в общежитии пожарной
части, где он служил. На втором этаже. �? там еще три молодые семьи, на всех одна кухня. А внизу, на первом этаже стояли ма�?ины. Красные пожарные ма�?ины. Это была его служба. Всегда я в курсе: где он, что с ним? Среди ночи слы�?у какой-то �?ум. Выглянула в окно. Он увидел меня: “Закрой форточки и ложись
спать. На станции пожар. Я скоро буду”. Самого взрыва я не видела. Только пламя. Все, словно светилось… Все
небо… Высокое пламя. Копоть. Жар стра�?ный. А его все нет и нет. Копоть от того, что битум горел, кры�?а станции была залита битумом. Ходили, потом вспоминал, как по смоле. Сбивали пламя. Сбрасывали горящий графит ногами… Уехали они без брезентовых костюмов, как были в одних руба�?ках, так и
уехали. �?х не предупредили, их вызвали на обыкновенный пожар… Четыре часа… Пять часов… Шесть… В �?есть мы с ним собирались ехать к его родителям. Сажать карто�?ку. От города Припять до деревни Сперижье, где
жили его родители, сорок километров. Сеять, пахать… Его любимые работы… Мать часто вспоминала, как не хотели они с отцом отпускать его в город, даже новый дом построили. Забрали в армию. Служил в Москве в пожарных войсках, и когда вернулся: только в пожарники! Ничего другого не признавал. (Молчит.)
�?ногда будто слы�?у его голос… Живой… Даже фотографии так на меня не действуют, как голос. Но он никогда меня не зовет… �? во сне… Это я его зову…

Семь часов… В семь часов мне передали, что он в больнице. Я побежала, но вокруг больницы уже стояла кольцом милиция, никого не пускали. Одни ма�?ины “Скорой помощи” заезжали. Милиционеры кричали: ма�?ины за�?каливают, не приближайтесь. Не одна я, все жены прибежали, все, у кого мужья в эту ночь оказались на станции. Я бросилась искать свою знакомую, она работала врачом в этой больнице. Схватила ее за халат, когда она выходила из ма�?ины: “Пропусти меня!” - “Не могу! С ним плохо. С ними со всеми плохо”. Держу ее:
“Только посмотреть”. “Ладно, - говорит, - тогда бежим. На пятнадцать-двадцать минут”. Я увидела его… Отек�?ий весь, опух�?ий… Глаз почти нет… “Надо молока. Много молока! - сказала мне знакомая. - Чтобы они
выпили хотя бы по три литра”. - “Но он не пьет молоко”. - “Сейчас будет пить”. Многие врачи, медсестры, особенно санитарки этой больницы через какое-то время заболеют… Умрут… Но никто тогда этого не знал…
В десять утра умер оператор Ши�?енок… Он умер первым… В первый день… Мы узнали, что под развалинами остался второй - Валера Ходемчук. Так его и не достали. Забетонировали. Но мы еще не знали, что они все -
первые… Спра�?иваю: “Васенька, что делать?” - “Уезжай отсюда! Уезжай! У тебя будет ребенок”. А я - беременная. Но как я его оставлю? Просит: “Уезжай! Спасай ребенка!” - “Сначала я должна принести тебе молоко, а потом ре�?им”. Прибегает моя подруга Таня Кибенок… Ее муж в этой же палате… С ней
ее отец, он на ма�?ине. Мы садимся и едем в ближай�?ую деревню за молоком. Где-то три километра за городом… Покупаем много трехлитровых банок с молоком… Шесть - чтобы хватило на всех… Но от молока их стра�?но рвало… Все время теряли сознание, им ставили капельницы. Врачи почему-то твердили, что они отравились газами, никто не говорил о радиации. А город заполнился военной техникой, перекрыли все дороги… Перестали ходить электрички, поезда… Мыли улицы каким-то белым поро�?ком… Я волновалась, как же мне
завтра добраться в деревню, чтобы купить ему парного молока? Никто не говорил о радиации… Только военные ходили в респираторах… Горожане несли хлеб из магазинов, открытые кульки с булочками… Пирожные лежали на
лотках…
Вечером в больницу не пропустили… Море людей вокруг… Я стояла напротив его окна, он подо�?ел и что-то мне кричал. Так отчаянно! В толпе кто-то расслы�?ал: их увозят ночью в Москву. Жены сбились все в одну кучу.
Ре�?или: поедем с ними. Пустите нас к на�?им мужьям! Не имеете права! Бились, царапались. Солдаты, уже стояли солдаты, нас отталкивали. Тогда вы�?ел врач и подтвердил, что они полетят на самолете в Москву, но нам нужно принести им одежду, - та, в которой они были на станции, сгорела. Автобусы уже не ходили, и мы бегом через весь город. Прибежали с сумками, а самолет уже улетел… Нас специально обманули… Чтобы мы не кричали, не плакали…
Ночь… По одну сторону улицы автобусы, сотни автобусов (уже готовили город к эвакуации), а по другую сторону - сотни пожарных ма�?ин. Пригнали отовсюду. Вся улица в белой пене… Мы по ней идем… Ругаемся и плачем… По радио объявили, что, возможно, город эвакуируют на три-пять дней, возьмите с собой теплые вещи и спортивные костюмы, будете жить в лесах. В палатках. Люди даже обрадовались: на природу! Встретим там Первое мая. Необычно. Готовили в дорогу �?а�?лыки… Брали с собой гитары, магнитофоны…
Плакали только те, чьи мужья пострадали.

Не помню дороги… Будто очнулась, когда увидела его мать: “Мама, Вася в Москве! Увезли специальным самолетом!” Но мы досадили огород (а через неделю деревню эвакуируют!) Кто знал? Кто тогда это знал? К вечеру у меня открылась рвота. Я - на �?естом месяце беременности. Мне так плохо… Ночью сниться, что он меня зовет, пока он был жив, звал меня во сне: “Люся! Люсенька!”
А когда умер, ни разу не позвал. Ни разу… (Плачет.) Встаю я утром с мыслью, что поеду в Москву. Сама… “Куда ты такая?” - плачет мать. Собрали в дорогу и отца. Он снял со сберкнижки деньги, которые у них были. Все
деньги. Дороги не помню… Дорога опять выпала из памяти… В Москве у первого милиционера спросили, в какой больнице лежат чернобыльские пожарники, и он нам сказал, я даже удивилась, потому что нас пугали: государственная тайна, совер�?енно секретно. Шестая больница - на “Щукинской”… В эту больницу, специальная радиологическая больница, без пропусков не пускали. Я дала деньги вахтеру, и тогда она говорит: “�?ди”. Кого-то опять просила, молила… �? вот сижу в кабинете у заведующей радиологическим отделением - Ангелины Васильевны Гуськовой. Тогда я еще не знала, как ее зовут, ничего не запоминала… Я знала только, что должна увидеть его…
Она сразу меня спросила:
- У вас есть дети?
Как я признаюсь?! �? уже понимаю, что надо скрыть мою беременность. Не пустит к нему! Хоро�?о, что я худенькая, ничего по мне незаметно.
- Есть. - Отвечаю.
- Сколько?
Думаю: “Надо сказать, что двое. Если один - все равно не пустит”.
- Мальчик и девочка.
- Раз двое, то рожать, видно, боль�?е не придется. Теперь слу�?ай:
центральная нервная система поражена полностью, костный мозг поражен полностью…
“Ну, ладно, - думаю, - станет немножко нервным”.
- Еще слу�?ай: если заплаче�?ь - я тебя сразу отправлю. Обниматься и целоваться нельзя. Близко не подходить. Даю полчаса.
Но я знала, что уже отсюда не уйду. Если уйду, то с ним. Поклялась
себе!
Захожу… Они сидят на кровати, играют в карты и смеются.
- Вася! - кричат ему.
Поворачивается:
- О, братцы, я пропал! �? здесь на�?ла!
Сме�?ной такой, пижама на нем сорок восьмого размера, а у него - пятьдесят второй. Короткие рукава, короткие �?тани�?ки. Но опухоль с лица уже со�?ла… �?м вливали какой-то раствор…
- А чего это ты вдруг пропал? - Спра�?иваю.
�? он хочет меня обнять.
- Сиди-сиди, - не пускает его ко мне врач. - Нечего тут обниматься.
Как-то мы это в �?утку превратили. �? тут уже все сбежались, и из других палат тоже. Все на�?и. �?з Припяти. �?х же двадцать восемь человек самолетом привезли. Что там? Что там у нас в городе. Я отвечаю, что началась
эвакуация, весь город увозят на три или пять дней. Ребята молчат, а было там две женщины, одна из них, на проходной в день аварии дежурила, и она заплакала:
- Боже мой! Там мои дети. Что с ними?
Мне хотелось побыть с ним вдвоем, ну, пусть бы одну минуточку. Ребята это почувствовали, и каждый придумал какую-то причину, и они вы�?ли в коридор. Тогда я обняла его и поцеловала. Он отодвинулся:
- Не садись рядом. Возьми стульчик.
- Да, глупости все это, - махнула я рукой. - А ты видел, где произо�?ел взрыв? Что там? Вы ведь первые туда попали…
- Скорее всего, это вредительство. Кто-то специально устроил. Все на�?и ребята такого мнения.
Тогда так говорили. Думали.

На следующий день, когда я при�?ла, они уже лежали по одному, каждый в отдельной палате. �?м категорически запрещалось выходить в коридор. Общаться друг с другом. Перестукивались через стенку… Точка-тире, точка-тире… Врачи объяснили это тем, что каждый организм по-разному реагирует на дозы облучения, и то, что выдержит один, другому не под силу. Там, где они лежали, за�?каливали даже стены. Слева, справа и этаж под ними… Там всех выселили, ни одного больного… Под ними и над ними никого… Три дня я жила у своих московских знакомых. Они мне говорили: бери кастрюлю, бери миску, бери все, что надо… Я варила бульон из индю�?ки, на
�?есть человек. Шесть на�?их ребят… Пожарников… �?з одной смены… Они все дежурили в ту ночь: Ващук, Кибенок, Титенок, Правик, Тищура. В магазине купила им всем зубную пасту, щетки, мыло. Ничего этого в больнице не было. Маленькие полотенца купила… Я удивляюсь теперь своим знакомым, они,
конечно, боялись, не могли не бояться, уже ходили всякие слухи, но все равно сами мне предлагали: бери все, что надо. Бери! Как он? Как они все? Они будут жить? Жить… (Молчит). Встретила тогда много хоро�?их людей, я не всех запомнила… Мир сузился до одной точки… Укоротился… Он… Только он…

Помню пожилую санитарку, которая меня учила: “Есть болезни, которые не излечиваются. Надо сидеть и гладить руки”. Рано утром еду на базар, оттуда к своим знакомым, варю бульон. Все протереть, покро�?ить… Кто-то просил: “Привези яблочко”. С �?естью полулитровыми баночками… Всегда на �?естерых! В больницу… Сижу до вечера. А вечером - опять в другой конец города. Насколько бы меня так хватило? Но через три дня предложили, что можно жить в гостинице для медработников, на территории самой больницы. Боже, какое счастье!!
- Но там нет кухни. Как я буду им готовить?
- Вам уже не надо готовить. �?х желудки перестают воспринимать еду.
Он стал меняться - каждый день я встречала другого человека… Ожоги выходили наверх… Во рту, на языке, щеках - сначала появились маленькие язвочки, потом они разрослись… Пластами отходила слизистая… Пленочками белыми… Цвет лица… Цвет тела… Синий… Красный… Серо-бурый… А оно такое все мое, такое любимое! Это нельзя рассказать! Это нельзя написать! �? даже пережить… Спасало то, что все это происходило мгновенно; некогда было думать, некогда было плакать. Я любила его! Я еще не знала, как я его любила! Мы только поженились… �?дем по улице. Схватит меня на руки и закружится. �? целует, целует. Люди
идут мимо, и все улыбаются…
Клиника острой лучевой болезни - четырнадцать дней… За четырнадцать
дней человек умирает…

В гостинице в первый же день дозиметристы меня замеряли. Одежда, сумка, ко�?елек, туфли, - все “горело”. �? все это тут же у меня забрали. Даже нижнее белье. Не тронули только деньги. Взамен выдали больничный халат пятьдесят �?естого размера, а тапочки сорок третьего. Одежду, сказали, может, привезем, а, может, и нет, навряд ли она поддастся “чистке”. В таком виде я и появилась перед ним. �?спугался: “Батю�?ки, что с тобой?” А я все-таки ухитрялась варить бульон. Ставила кипятильник в стеклянную банку… Туда бросала кусочки курицы… Маленькие-маленькие… Потом кто-то отдал мне свою кастрюльку, кажется, уборщица или дежурная гостиницы. Кто-то - досочку, на которой я резала свежую петру�?ку. В больничном халате сама я не могла добраться до базара, кто-то мне эту зелень приносил. Но все бесполезно, он не мог даже пить… Проглотить сырое яйцо… А мне хотелось достать что-нибудь вкусненькое! Будто это могло помочь. Добежала до почты: “Девочки,
- про�?у, - мне надо срочно позвонить моим родителям в �?вано-Франковск. У меня здесь умирает муж”. Почему-то они сразу догадались, откуда я и кто мой муж, моментально соединили. Мой отец, сестра и брат в тот же день вылетели ко мне в Москву. Они привезли мои вещи. Деньги. Девятого мая… Он всегда мне говорил: “Ты не представляе�?ь, какая красивая Москва! Особенно на День Победы, когда салют. Я хочу, чтобы ты
увидела”. Сижу возле него в палате, открыл глаза:
- Сейчас день или вечер?
- Девять вечера.
- Открывай окно! Начинается салют!
Я открыла окно. Восьмой этаж, весь город перед нами! Букет огня взметнулся в небо.
- Вот это да!
- Я обещал тебе, что покажу Москву. Я обещал, что по праздникам буду
всю жизнь дарить цветы…
Оглянулась - достает из-под поду�?ки три гвоздики. Дал медсестре деньги - и она купила.
Подбежала и целую:
- Мой единственный! Любовь моя!
Разворчался:
- Что тебе приказывают врачи? Нельзя меня обнимать! Нельзя целовать!
Мне не разре�?али его обнимать… Но я… Я поднимала и сажала его…
Перестилала постель… Ставила градусник… Приносила и уносила судно… Всю ночь сторожила рядом…
Хоро�?о, что не в палате, а в коридоре… У меня закружилась голова, я ухватилась за подоконник… Мимо �?ел врач, он взял меня за руку. �? неожиданно:
- Вы беременная?
- Нет-нет! - Я так испугалась, чтобы нас кто-нибудь не услы�?ал.
- Не обманывайте, - вздохнул он.
Я так растерялась, что не успела его ни о чем попросить.
Назавтра меня вызывают к заведующей:
- Почему вы меня обманули? - спросила она.
- Не было выхода. Скажи я правду - отправили бы домой. Святая ложь!
- Что вы наделали!!
- Но я с ним…
Всю жизнь буду благодарна Ангелине Васильевне Гуськовой. Всю жизнь!
Другие жены тоже приезжали, но их уже не пустили. Были со мной их мамы… Мама Володи Правика все время просила Бога: “Возьми луч�?е меня”. Американский профессор, доктор Гейл… Это он делал операцию по
пересадке костного мозга… Уте�?ал меня: надежда есть, маленькая, но есть. Такой могучий организм, такой сильный парень! Вызвали всех его родственников. Две сестры приехали из Беларуси, брат из Ленинграда, там
служил. Млад�?ая Ната�?а, ей было четырнадцать лет, очень плакала и боялась. Но ее костный мозг подо�?ел луч�?е всех… (Замолкает.) Я уже могу об этом рассказывать… Рань�?е не могла… Я десять лет молчала… Десять лет. (Замолкает.)

Когда он узнал, что костный мозг берут у его млад�?ей сестрички, наотрез отказался: “Я луч�?е умру. Не трогайте ее, она маленькая”. Стар�?ей сестре Люде было двадцать восемь лет, она сама медсестра, понимала, на что идет.
“Только бы он жил”, - говорила она. Я видела операцию. Они лежали ряды�?ком на столах… Там боль�?ое окно в операционном зале. Операция длилась два часа… Когда кончили, хуже было Люде, чем ему, у нее на груди восемнадцать проколов, тяжело выходила из-под наркоза. �? сейчас болеет, на инвалидности… Была красивая, сильная деву�?ка. Замуж не вы�?ла… А я тогда металась из одной палаты в другую, от него - к ней. Он лежал уже не в обычной палате, а в специальной барокамере, за прозрачной пленкой, куда заходить не разре�?алось. Там такие специальные приспособления есть, чтобы, не заходя под пленку, вводить уколы, ставить катэтор… Но все на липучках, на замочках, и я научилась ими пользоваться… Отсовывать… �? пробираться к нему… Возле его кровати стоял маленький стульчик… Ему стало так плохо, что я уже не могла отойти, ни на минуту. Звал меня постоянно: “Люся, где ты? Люсенька!” Звал и звал… Другие барокамеры, где лежали на�?и ребята,
обслуживали солдаты, потому что �?татные санитары отказались, требовали защитной одежды. Солдаты выносили судно. Протирали полы, меняли постельное белье… Все делали… Откуда там появились солдаты? Не спра�?ивала… Только он… Он… А каждый день слы�?у: умер, умер… Умер Тищура. Умер Титенок.
Умер… Как молотком по темечку…
Стул двадцать пять - тридцать раз в сутки… С кровью и слизью… Кожа начала трескаться на руках, ногах… Все покрылось волдырями… Когда он ворочал головой, на поду�?ке оставались клочья волос… Я пыталась �?утить:
“Даже удобно. Не надо носить расческу”. Скоро их всех постригли. Его я стригла сама. Я все хотела ему делать сама. Если бы я могла выдержать физически, то я все двадцать четыре часа не у�?ла бы от него. Мне каждую
минутку было жалко… Минутку и то жалко… (Долго молчит.) Приехал мой брат и испугался: “Я тебя туда не пущу!” А отец говорит ему: “Такую разве не пусти�?ь? Да она в окно влезет! По пожарной лестнице!”
Отлучилась… Возвращаюсь - на столике у него апельсин… Боль�?ой, не желтый, а розовый. Улыбается: “Меня угостили. Возьми себе”. А медсестра через пленочку ма�?ет, что нельзя этот апельсин есть. Раз возле него уже
какое-то время полежал, его не то, что есть, к нему прикасаться стра�?но. “Ну, съе�?ь, - просит. - Ты же люби�?ь апельсины”. Я беру апельсин в руки. А он в это время закрывает глаза и засыпает. Ему все время давали уколы, чтобы он спал. Наркотики. Медсестра смотрит на меня в ужасе… А я? Я готова сделать все, чтобы он только не думал о смерти… �? о том, что болезнь его ужасная, что я его боюсь… Обрывок какого-то разговора… У меня в
памяти… Кто-то увещевает: “Вы должны не забывать: перед вами уже не муж, не любимый человек, а радиоактивный объект с высокой плотностью заражения. Вы же не самоубийца. Возьмите себя в руки”. А я как умали�?енная: “Я его люблю! Я его люблю!” Он спал, я �?ептала: “Я тебя люблю!” Шла по больничному
двору: “Я тебя люблю!” Несла судно: “Я тебя люблю!” Вспоминала, как мы с ним рань�?е жили… В на�?ем общежитии… Он засыпал ночью только тогда, когда возьмет меня за руку. У него была такая привычка: во сне держать меня за руку… Всю ночь…
А в больнице я возьму его за руку и не отпускаю…
Ночь. Ти�?ина. Мы одни. Посмотрел на меня внимательно-внимательно и вдруг говорит:
- Так хочу увидеть на�?его ребенка. Какой он?
- А как мы его назовем?
- Ну, это ты уже сама придумае�?ь…
- Почему я сама, если нас двое?
- Тогда, если родится мальчик, пусть будет Вася, а если девочка - Ната�?ка.
- Как это Вася? У меня уже есть один Вася. Ты! Мне другого не надо.
Я еще не знала, как я его любила! Он… Только он… Как слепая! Даже не чувствовала толчков под сердцем… Хотя была уже на �?естом месяце… Я думала, что он внутри меня мой маленький, и он защищен… О том, что ночую у него в барокамере, никто из врачей не знал. Не догадывался… Пускали меня медсестры. Первое время тоже уговаривали: “Ты - молодая. Что ты надумала? Это уже не человек, а реактор. Сгорите вместе”. Я, как собачка, бегала за ними… Стояла часами под дверью. Просила-умоляла… �? тогда они: “Черт с тобой! Ты - ненормальная”.
Утром перед восьмью часами, когда начинался врачебный обход, показывают через пленку: “Беги!”. На час
сбегаю в гостиницу. А с девяти утра до девяти вечера у меня пропуск. Ноги у меня до колен посинели, распухли, настолько я уставала… Пока я с ним… Этого не делали… Но, когда уходила, его фотографировали… Одежды никакой. Голый. Одна легкая простыночка поверх. Я каждый день меняла эту простыночку, а к вечеру она вся в крови. Поднимаю его, и у меня на руках остаются кусочки его кожи, прилипают. Про�?у: “Миленький! Помоги мне! Обопрись на руку, на локоть, сколько може�?ь, чтобы я тебе постель разгладила, не покинула наверху �?ва, складочки”. Любой �?овчик - это уже рана на нем. Я срезала себе ногти до крови, чтобы где-то его не
зацепить. Никто из медсестер не мог подойти, прикоснуться, если что-нибудь нужно, зовут меня. �? они фотографировали… Говорили, для науки. А я бы их всех вытолкнула оттуда! Кричала бы! Била! Как они могут! Все мое… Все любимое…
Если бы я могла их туда не пустить! Если бы…
Выйду из палаты в коридор… �? иду на стенку, на диван, потому что я их не вижу. Говорю дежурной медсестре: “Он умирает”. - Она мне отвечает: “А что ты хоче�?ь? Он получил тысяча �?естьсот рентген, а смертельная доза четыреста. Ты сиди�?ь возле реактора”. Все мое… Все любимое.

Когда они все умерли, в больнице сделали ремонт… Стены скоблили, взорвали паркет и вынесли… Столярку.
Даль�?е… Последнее… Помню вспы�?ками… Обрыв… Ночь сижу возле него на стульчике… В восемь утра: “Васенька, я пойду. Я немножко отдохну”. Откроет и закроет глаза - отпустил. Только дойду до
гостиницы, до своей комнаты, лягу на пол, на кровати лежать не могла, так все болело, как уже стучит санитарка: “�?ди! Беги к нему! Зовет беспощадно!” А в то утро Таня Кибенок так меня просила, молила: “Поедем со мной на кладбище. Я без тебя не смогу”. В то утро хоронили Витю Кибенка и Володю Правика… С Витей они были друзья… Мы дружили семьями… За день до взрыва вместе сфотографировались у нас в общежитии. Такие они на�?и мужья там красивые! Веселые! Последний день на�?ей той жизни… Такие мы счастливые!
Вернулась с кладбища, быстренько звоню на пост медсестре: “Как он там?”
- “Пятнадцать минут назад умер”. Как? Я всю ночь у него. Только на три часа отлучилась! Стала у окна и кричала: “Почему? За что?” Смотрела на небо и кричала… На всю гостиницу… Ко мне боялись подойти…

Опомнилась:
напоследок его увижу! Увижу! Скатилась с лестницы… Он лежал еще в барокамере, не увезли… Последние слова его: “Люся! Люсенька!” - “Только ото�?ла. Сейчас прибежит”, - успокоила медсестра. Вздохнул и затих…
Уже я от него не оторвалась… Шла с ним до гроба… Хотя запомнила не сам гроб, а боль�?ой полиэтиленовый пакет… Этот пакет… В морге спросили: “Хотите, мы покажем вам, во что его оденем”. Хочу! Одели в парадную форму, фуражку наверх на грудь положили. Обуть не обули, не подобрали обувь, потому что ноги распухли… Парадную форму тоже разрезали, натянуть не могли, целого тела уже не было… Все - рана… В больнице последние два дня… Подниму его руку, а кость �?атается, болтается кость, тело от нее ото�?ло… Кусочки легкого, кусочки печени �?ли через рот… Захлебывался своими внутренностями… Обкручу руку бинтом и засуну ему в рот, все это из него выгребаю… Это нельзя рассказать! Это нельзя написать! �? даже пережить…
Это все такое родное… Такое любимое… Ни один размер обуви невозможно было натянуть… Положили в гроб босого…
На моих глазах… В парадной форме его засунули в целлофановый ме�?ок и завязали… �? этот ме�?ок уже положили в деревянный гроб… А гроб еще одним ме�?ком обвязали… Целлофан прозрачный, но толстый, как клеенка… �? уже все это поместили в цинковый гроб… Втиснули… Одна фуражка наверху
осталась…
Съехались все… Его родители, мои родители… Купили в Москве черные платки… Нас принимала чрезвычайная комиссия. �? всем говорила одно и то же, что отдать вам тела ва�?их мужей, ва�?их сыновей мы не можем, они очень
радиоактивные и будут похоронены на московском кладбище особым способом. В запаянных цинковых гробах, под бетонными плитками. �? вы должны этот документ подписать… Если кто-то возмущался, хотел увезти гроб на родину, его убеждали, что они, мол, герои и теперь семье уже не принадлежат. Они уже
государственные люди… Принадлежат государству. Сели в катафалк… Родственники и какие-то военные люди. Полковник с рацией… По рации передают: “Ждите на�?их приказаний! Ждите!” Два или три
часа колесили по Москве, по кольцевой дороге. Опять в Москву возвращаемся… По рации: “На кладбище въезд не разре�?аем. Кладбище атакуют иностранные корреспонденты. Еще подождите”. Родители молчат… Платок у мамы черный… Я чувствую, что теряю сознание. Со мной истерика: “Почему моего мужа надо
прятать? Он - кто? Убийца? Преступник? Уголовник? Кого мы хороним?” Мама: “Тихо, тихо, дочечка”. Гладит меня по голове… Полковник передает: “Разре�?ите следовать на кладбище. С женой истерика”. На кладбище нас окружили солдаты… Шли под конвоем… �? гроб несли… Никого не пустили…
Одни мы были… Засыпали моментально. “Быстро! Быстро!” - командовал офицер. Даже не дали гроб обнять… �? - сразу в автобусы… Все крадком… Мгновенно купили и принесли обратные билеты… На следующий день. Все
время с нами был какой-то человек в �?татском, с военной выправкой, не дал даже выйти из гостиницы и купить еду в дорогу. Не дай Бог, чтобы мы с кем-нибудь заговорили, особенно я. Как будто я тогда могла говорить, я уже
даже плакать не могла. Дежурная, когда мы уходили, пересчитала все полотенца, все простыни… Тут же их складывала в полиэтиленовый ме�?ок. Наверное, сожгли… За гостиницу мы сами заплатили… За четырнадцать
суток… Клиника лучевой болезни - четырнадцать суток… За четырнадцать суток человек умирает…
Дома я уснула. За�?ла в дом и повалилась на кровать. Я спала трое суток… Приехала “Скорая помощь”. “Нет, - сказал врач, - она не умерла. Она проснется. Это такой стра�?ный сон”.
Мне было двадцать три года…

Я помню сон… Приходит ко мне моя умер�?ая бабу�?ка, в той одежде, в которой мы ее похоронили. �? наряжает елку. “Бабу�?ка, почему у нас елка? Ведь сейчас лето?” - “Так надо. Скоро твой Васенька ко мне придет”. А он вырос
среди леса. Я помню сон. - Вася приходит в белом и зовет Ната�?у. На�?у девочку, которую я еще не родила. Уже она боль�?ая. Подросла. Он подбрасывает ее под потолок, и они смеются… А я смотрю на них и думаю, что счастье - это так просто. Я сню… Мы бродим с ним по воде. Долго-долго идем… Просил, наверное, чтобы я не плакала… Давал знак. Оттуда… Сверху…

(Затихает надолго.)

Через два месяца я приехала в Москву. С вокзала - на кладбище. К нему! �? там на кладбище у меня начались схватки… Только я с ним заговорила… Вызвали “Скорую”… Рожала я у той же Ангелины Васильевны Гуськовой. Она меня еще тогда предупредила: “Рожать приезжай к нам”. На две недели рань�?е
срока родила… Мне показали… Девочка… “Ната�?енька, - позвала я. - Папа назвал тебя
Ната�?енькой”. На вид здоровый ребенок. Ручки, ножки… А у нее был цирроз печени… В печени - двадцать восемь рентген… Врожденный порок сердца… Через четыре часа сказали, что девочка умерла… �? опять, что мы ее вам не отдадим! Как это не отдадите?! Это я ее вам не отдам! Вы хотите ее забрать для науки, а я ненавижу ва�?у науку! Ненавижу! Она забрала у меня сначала его, а теперь еще хочет… Не отдам! Я похороню ее сама. Рядом с ним… (Молчит.)

Все не те слова вам говорю… Не такие… Нельзя мне кричать после инсульта. �? плакать нельзя. Потому и слова не такие… Но скажу… Еще никто не знает… Когда я не отдала им мою девочку… На�?у девочку… Тогда они
принесли мне деревянную коробочку: “Она - там”. Я посмотрела… Ее запеленали… Она в пеленочках… �? тогда я заплакала: “Положите ее у его ног. Скажите, что это на�?а Ната�?енька”. Там, на могилке не написано: Ната�?а �?гнатенко… Там только его имя… Она же была без имени, без ничего… Только ду�?а… Ду�?у я там и похоронила…

Я прихожу к ним всегда с двумя букетами: один - ему, второй - на уголок кладу ей. Ползаю у могилы на коленках… Всегда на коленках… (Бессвязно).
Я ее убила… Я… Она… Спасла… Моя девочка меня спасла, она приняла весь радиоудар на себя, стала как бы приемником этого удара. Такая маленькая. Крохотулечка. (Задыхаясь) Она спасла… Но я любила их двоих…
Разве… Разве можно убить любовью? Такой любовью!!… Почему это рядом? Любовь и смерть… Вместе… Кто мне объяснит? Ползаю у могилы на коленках… (Надолго затихает).

…В Киеве мне дали квартиру. В боль�?ом доме, где теперь живут все, кто с атомной станции. Квартира боль�?ая, двухкомнатная, о какой мы с Васей мечтали. А я сходила в ней с ума! В каждом углу, куда ни гляну - везде он…
Начала ремонт, ли�?ь бы не сидеть, ли�?ь бы забыться. �? так два года… Сню сон… Мы идем с ним, а он идет босиком… “Почему ты всегда необутый?” - “Да потому, что у меня ничего нет”. По�?ла в церковь… Батю�?ка меня научил: “Надо купить тапочки боль�?ого размера и положить кому-нибудь в гроб. Написать записку - что это ему”. Я так и сделала… Приехала в Москву и сразу - в церковь. В Москве я к нему ближе… Он там лежит, на Митинском
кладбище… Рассказываю служителю, что так и так, мне надо тапочки передать. Спра�?ивает: “А ведомо тебе, как это делать надо?” Еще раз объяснил… Как раз внесли отпевать деду�?ку старого. Я подхожу к гробу, поднимаю накидочку и кладу туда тапочки. “А записку ты написала?” - “Да, написала, но не указала,
на каком кладбище он лежит”. - “Там они все в одном мире. Найдут его”. У меня никакого желания к жизни не было. Ночью стою у окна, смотрю на небо: “Васенька, что мне делать? Я не хочу без тебя жить”. Днем иду мимо
детского садика, стану и стою… Глядела бы и глядела на детей… Я сходила с ума! �? стала ночью просить: “Васенька, я рожу ребенка. Я уже боюсь быть одна. Не выдержу даль�?е. Васенька!!” А в другой раз так попро�?у: “Васенька, мне не надо мужчины. Луч�?е тебя для меня нет. Я хочу ребеночка”.
Мне было двадцать пять лет… Я на�?ла мужчину… Я все ему открыла. Всю правду - что у меня одна
любовь, на всю жизнь… Я все ему открыла… Мы встречались, но я никогда его в дом к себе не звала, в дом не могла… Там - Вася… Работала я кондитером… Леплю торт, а слезы катятся… Я не плачу, а
слезы катятся… Единственное, о чем девочек просила: “Не жалейте меня. Будете жалеть, я уйду”. Я хотела быть, как все…
Принесли мне Васин орден… Красного цвета… Я смотреть на него долго
не могла… Слезы катятся…
…Родила мальчика. Андрей… Андрейка… Подруги останавливали: “Тебе нельзя рожать”, и врачи пугали: “Ва�? организм не выдержит”. Потом… Потом они сказали, что он будет без ручки… Без правой ручки… Аппарат
показывал… “Ну, и что? - думала я. - Научу писать его левой ручкой”. А родился нормальный… красивый мальчик… Учится уже в �?коле, учится на одни пятерки. Теперь у меня есть кто-то, кем я ды�?у и живу. Свет в моей жизни. Он прекрасно все понимает: “Мамочка, если я уеду к бабу�?ке, на два дня, ты
ды�?ать сможе�?ь?” Не смогу! Боюсь на день с ним разлучиться. Мы �?ли по улице… �?? я, чувствую, падаю… Тогда меня разбил первый инсульт… Там, на улице… “Мамочка, тебе водички дать”. - “Нет, ты стой возле меня. Никуда не уходи”. �? хватанула его за руку. Даль�?е не помню… Открыла глаза в больнице… Но так его хватанула, что врачи еле разжали мои пальцы. У него рука долго была синяя. Теперь выходим из дома: “Мамочка, только не хватай меня за руку. Я никуда от тебя не уйду”. Он тоже болеет: две недели в �?коле,
две дома с врачом. Вот так и живем. Боимся друг за друга. А в каждом углу Вася. Его фотографии… Ночью с ним говорю и говорю… Бывает, меня во сне попросит: “Покажи на�?его ребеночка”. Мы с Андрейкой приходим… А он
приводит за руку дочку… Всегда с дочкой… �?грает только с ней…

Так я и живу… Живу одновременно в реальном и нереальном мире. Не знаю, где мне луч�?е… (Встает. Подходит к окну). Нас тут много. Целая улица, ее так и называют - чернобыльская.

Всю свою жизнь эти люди на станции проработали. Многие до сих пор ездят туда на вахту, теперь станцию
обслуживают вахтовым методом. Никто там не живет. У них тяжелые заболевания, инвалидности, но работу свою не бросают, боятся даже подумать о том, что реактор остановят. Где и кому они сегодня нужны в другом месте? Часто умирают. Умирают мгновенно. Они умирают на ходу - �?ел и упал, уснул и не проснулся. Нес медсестре цветы и остановилось сердце. Они умирают, но их никто по-настоящему не расспросил. О том, что мы пережили… Что видели… О смерти люди не хотят слу�?ать. О стра�?ном…
Но я вам рассказывала о любви… Как я любила…”

Людмила �?гнатенко, жена погиб�?его пожарника Василия �?гнатенко

Р. �?. Давлетбаев, зам. начальника турбинного цеха № 2 Чернобыльской АЭС. Как это было…

24 апреля 1986 г, отработав день и вечер по обычно заведенному распорядку рабочего дня, не отправляясь домой, я остался в ночь с 24 на 25 апреля как технический руководитель турбинного цеха для выполнения работ по проверке состояния турбины и ее систем, выполняемых перед каждым капитальным ремонтом в соответствии с Правилами технической эксплуатации (ПТЭ) (в частности, производилась проверка на плотность органов парораспределения, их расхаживание, снятие характеристик системы регулирования и т. д.) К утру 25 апреля работы по ТГ-7 были закончены, после чего он был отключен от сети. Однако, как впоследствии выяснилось, несмотря на начав�?ееся движение вниз поглощающих стержней, произо�?ел неконтролируемый разгон реактора. Через некоторое время (сколько секунд про�?ло - не запомнил) послы�?ался гул. Работая на АЭС на разных должностях, я не раз оказывался в различных не�?татных ситуациях, в том числе и сопровождающихся сильными �?умами. Но этот гул был совер�?енно незнакомого характера, очень низкого тона, похожий на стон человека. О подобных эффектах рассказывают обычно очевидцы землетрясений и вулканических извержений. Сильно �?атнуло пол и стены, с потолка посыпалась пыль и мелкая кро�?ка, потухло люминесцентное освещение, установилась полутьма, горело только аварийное освещение, затем сразу же раздался глухой удар, сопровождав�?ийся громоподобными раскатами. Освещение появилось вновь, все находив�?иеся на БЩУ-4 были на месте, операторы окриками, пересиливая �?ум, обращались друг к другу, пытаясь выяснить, что же произо�?ло, что случилось.
Первое, что при�?ло мне в голову, это мысль, что взорвался деаэратор, находящийся над БЩУ-4, однако, осмотрев самописцы уровней и давления в деаэраторах, я понял, что дело не в них. Это меня несколько успокоило, потому что к этому моменту основное оборудование турбинного цеха было уже отключено и опасений, как будто, не вызвало. �? напрасно, В этот момент на БЩУ-4 вбежал ма�?инист паровой турбины (МПТ) Вячеслав Бражник (умер от лучевой болезни в 6-й клинической больнице в мае 1986 г.) и громко крикнул: «В ма�?зале пожар, вызывайте пожарную ма�?ину», и тут же без дальней�?их объяснений убежал обратно в ма�?зал. За ним побежал я и сразу же у входа в ма�?зал увидел свисающие куски железобетона и обрывки металлоконструкций. Держась ближе к стене, я вы�?ел на площадку отметки +12,0 ТГ-8.
Вот что я увидел. Кровля над турбиной № 7, а также по ряду “Б” над питательной системой, над �?кафами электрических сборок арматуры ТГ-7, над помещением стар�?его ма�?иниста была местами проломлена и обру�?ена. Часть ферм свисала, одна из них на моих глазах упала на цилиндр низкого давления ТГ-7, Откуда-то сверху доносился �?ум истечения пара, хотя в проломы кровли не было видно ни пара, ни дыма, ни огня, а видны были ясные светящиеся звезды в ночном небе. Внутри ма�?инного зала на различных отметках возникли завалы, состоящие из разру�?енных металлоконструкций, обрывков кровельного покрытия и железобетона. �?з-под завалов �?ел дым. Наиболее крупный завал образовался на цилиндрах и по бортам седьмой турбины. В окнах ма�?зала по ряду «А» выбило много окон, стекла высыпались на проходы отм. +12; 0.0. Потолочное освещение в ячейке ТГ-7 не горело. �?з раскрытого от повреждения фланца на всасывающем трубопроводе питательного насоса 4ПН-2 била мощная струя горячей воды и пара, доходящая до стены конденсатоочистки. Сквозь клубы пара были видны сильные всполохи огня на площадке питательных насосов отм. +5.0, причем красные цвета перемежались с фиолетовыми. Что там горело, я рассмотреть не смог, приблизиться близко к струе было невозможно — обдавало горячим паром. От всех завалов, в том числе от маслосистемы смазки и регулирования, от цилиндра высокого давления, от частично заваленного главного маслоблока вверх �?ел дым. Других открытых крупных очагов пожара на отм, +12 не было, однако, судя по задымлению, что-то горело на пластикате по ряду «Б» отм, .+ 12 ТГ-7 и по-прежнему сильно беспокоило горение на отм. +5.0 питательной системы. В ма�?зале на отм. +12 в этот момент никого не было, возможно, все были на нижних отметках….

По рассказам очевидцев, побывав�?их на ликвидации катастрофы, рукавиц не хватало, марлевые повязки с трогательно-беззащитным названием “лепесток” выдавались только выезжающим в зону.

- За все время нахождения на ликвидации аварии, - рассказывает Анатолий Петрович, - официальную дозу облучения мне определили в 9,96 рентген/час., что, конечно же, не соответствует истине. При поездках на станцию или же в 30-километровую зону на 30-40 человек выдавались четыре-пять дозиметров закрытого типа. В конце каждого дня показания суммировались, и нам выводили среднеарифметическое показание - независимо от того, кто сколько “хапнул” на самом деле. �? эти показания заносились в карточку каждого военнослужащего.

Млад�?ий сержант А. Левкин работал на автома�?ине З�?Л-131. Занимался перевозкой личного состава на АЭС и обратно, зачастую находясь в зоне целый день. Более десятка раз он ездил на могильники и отстойники, куда доступ был категорически запрещен. Но где же взять запчасти?

На перевозке личного состава был задействован от трех до четырех раз в неделю, остальные два-три дня вместе со всеми ездил на ликвидационные работы. Радиация давала знать о себе сразу. К вечеру от�?ибало память: с трудом припоминались утренние разводы, все мучились стра�?ными головными болями, во рту пересыхало, люди задыхались от уду�?ающего ка�?ля. Работали без выходных и праздничных дней - ли�?ь бы скорей нагнать в личную карточку чертовы рентгены. �? только когда они набирались, поездки в зону прекращались. Командование подавало документы на увольнение, и по прибытии замены военнослужащий отбывал к месту своего призыва. (В то время район �?ванково считался во всех документах экологически чистым. Теперь все население из него выселено в другие районы.)

- В зоне мы не имели ни спецкомбинезонов, ни пылезащитных очков, - рассказывает ликвидатор. - Нам не выдавалось никаких медикаментозных препаратов для нейтрализации действия радионуклидов или для их ускоренного вывода из организма.

Обедали ликвидаторы непосредственно в зоне. Под столовые приспосабливали забро�?енные здания �?кол и домов культуры. За обеденный стол садились в той же пыльной и грязной форме.

- Набрав “свою” официальную дозу, - завер�?ил рассказ Анатолий Петрович, - я был направлен в г. Колпино Ленинградской области, а оттуда в Петрозаводск. На этом моя “героическая” эпопея закончилась…

Но вслед за ней началась другая, не менее трудная эпоха - борьба за выживание. А для этой борьбы нужны не только смелость, но еще и крепкие нервы и отличное здоровье. А здоровья у быв�?их ликвидаторов становится все мень�?е и мень�?е…

Коренная чернобыльчанка Надежда Удовенко, помогав�?ая эвакуировать жителей Припяти, рассказывает:

- Я работала воспитателем в припятском общежитии. В субботу у нас там справляли свадьбы, а утром со станции вернулся муж на�?ей заведующей и рассказал об аварии. Натянули мы на головы наволочки и принялись помогать людям грузится в прибыв�?ие автобусы. С одной из последних ма�?ин эвакуировалась и я.

Позже пробралась в Чернобыль, чтобы взять из квартиры золотую цепочку и деньги. В городе творилось что-то невообразимое: какие-то люди из окон выбрасывали вещи, все было усыпано битым стеклом, обломками мебели, бумагами. К моим ногам подлетела пожелтев�?ая открытка – как сейчас помню, что в ней написано: « Родные мои! Наконец мы дождались – День победы настал. Скоро вернусь домой. Как там на�?а доченька? Она уже совсем боль�?ая. Май, 1945 год». Через разбитое стекло положила открытку на подоконник квартиры первого этажа.

Многие из нас тогда были как не в себе – ведь мы в одночасье ли�?ились всего, кто-то потерял близких. Потому и вели себя не всегда адекватно. Помню, во�?ла в свою квартиру и запихнула в сумку первое, что попалось на глаза – цветные мелки. Почему –то показалось, что без них мне никак не обойтись.
А сосед набил рюкзак старыми, давно вы�?ед�?ими из моды нейлоновыми рубахами…..

�?з воспоминаний..
Хоть мне было тогда 9,5лет, но помню все как-будто это произо�?ло вчера. Папа работал на станции и в воскресенье утром у�?ел как всегда на работу. При�?ел рань�?е обычного и в этот день не пустили нас гулять даже на улицу, весь день просидели с сестрой и братом дома. А в понедельник утром сказали что мы не идем в �?колу (радости было полные �?таны). А потом начался ко�?мар. Собирался чемодан, потому что ехали на природу на 3 дня, учиться не надо, даже очки для чтения не брала с собой. А самое стра�?ное воспоминание это колонна автобусов. �? даже сейчас когда вижу колонну с учениками мороз по коже идет. А тогда чувствовалось какое-то напряжение.
У нас дома были рыбки и попугай. Попугаю насыпали корма на 3 дня, потому что в автобус нельзя было с животными садиться так как и для людей иногда не хватало места. А рыбкам нельзя много насыпать еды, но мы посчитали, что за 3 дня с ними ничего не станется.
Потом закрыли во всей квартире окна и вы�?ли на улицу садиться в автобус, который стоял возле подъезда….

Размещено в: история |